Тимоти Снайдер. Гражданская история (предисловие к книге «Украинская история, российская политика, европейское будущее)

Cover_Snyder_RUS_face_2Как изучение истории может помочь нам понять сегодняшний день? Какой прок от знания прошлого Восточной Европы, когда речь идет об осмыслении украинской революции и российской интервенции? Или, обобщая: какая польза от чувства истории, от ощущения точной и определенной связи сегодняшних и прошлых событий? В последние недели 2013 года протесты на Майдане совпали с глубокой переориентацией российской внешней политики, а значит, и российской пропаганды. В результате российские СМИ заговорили о заговоре фашистов, гомосексуалов и фашистских гомосексуалов там, где в действительности речь шла о спонтанной попытке миллионов людей защитить свои основные права и чувство собственного достоинства.

Историков часто просят предсказать будущее. Обычно мы не можем этого сделать. Мы даже не можем предсказать прошлое: специалист в одной области истории не может без детального исследования сколько-нибудь уверенно говорить о том, что происходило в другом месте и в другой исторический период. Зато историки иногда могут исключать возможности. Мир возможного очень широк, но мир невозможного еще шире. Истории живут в мире ограничений, где нет ничего совершенно нового и где сегодняшние возможности всегда каким-то образом ограничены фактами прошлого. Как утверждал Исайя Берлин в своем великолепном исследовании русских мыслителей, историки не всегда точно знают, что происходит. Однако историки способны достаточно точно определять, что не происходит. Отличить сам Майдан от российской пропаганды о Майдане было довольно легко – по крайней мере, для серьезных историков. Конечно, помогало знание языков, контакты с людьми на Майдане, реальное присутствие в Киеве. Информация из первых рук позволяла понять, что происходит. Но уверенность в том, что российская пропаганда не описывает происходящее, давалась значительно легче, чем исчерпывающее описание самих событий. Различение пропаганды и факта было исходным упражнением в том, что Берлин называл «чувством реальности». При всей его элементарности, в первой половине 2014 года это упражнение было очень важным.

Профессиональная ответственность историков предполагает также сознательное различение поиска исторической правды и искажения исторической памяти. И в советские времена, и сегодня, кремлевские архитекторы политики памяти уверены, что хорошие историки или наивны, или лицемерны, раз они утверждают, что верят в существование истории как особого предмета, превосходящего потребности сегодняшней политики, и пытаются понять человеческий опыт, а не манипулировать им. Но историки, всерьез стремящиеся понять человеческий опыт, действительно существуют, как существуют и манипуляторы. Конечно, здесь трудно провести четкую линию. Человек, бывший порядочным историком в одной ситуации, может стать пропагандистом в другой. Организации, публикующие хорошие книги по истории, могут также участвовать в политических кампаниях. Однако различие между наукой истории и политической памятью так же реально, как различие между любовью и порнографией. Возможно, историки не в состоянии провести абсолютно четкую черту между наукой и политикой, но они могут достаточно уверенно сказать, какие утверждения о прошлом делаются с чисто политической целью. Конкретно в случае России специалистам следует также учитывать особые советские традиции исторической пропаганды: употребление слова «фашизм» как общего ругательного обозначения всех тех, кого считают врагами интересов Москвы; использование Второй мировой войны для оправдания любой советской (теперь российской) политики; полное и абсолютное безразличие к исторической реальности как таковой.

В конце 2013 и начале 2014 года именно эти способности – чувство реальности и различение истории и политики – дали некоторым историкам определенное преимущество перед другими комментаторами. Третье преимущество, по крайней мере, в начале, касалось того, как читать (слушать, смотреть) источники. В Соединенных Штатах  и в какой-то степени в Европе, первой задачей журналиста считается поиск «баланса» двух противоположных точек зрения. Российские пропагандисты, как и всякие другие, стремятся злоупотребить этой щепетильностью, представляя свою точку зрения с подавляющей убедительностью. Важнее всего телевизионные новости, особенно в России и в Украине – а это значит, что одна и та же точка зрения неизменно передается разными образами и эмоциями с почти неуловимыми ежедневными оттенками. Так, российская пропаганда могла с большим успехом утверждать, что Украина – не государство, но украинское государство притесняет русских в Украине; что украинский язык – не язык, но русских в Украине заставляют говорить по-украински; что украинцы – не нация, но все украинцы националисты; и так далее. Российские пропагандисты не просто преувеличивали какие-то аспекты реальности: они допускали открытые и кричащие противоречия, потому что их целью было усиление своей «точки зрения» в ежедневных новостях. В отличие от некоторых других комментаторов, историкам доступна роскошь осмысления своих источников на определенной временной дистанции. При этом они замечают подобные противоречия и могут заняться их анализом. В случае России конца 2013 – начала 2014 года важнейшим было противоречие между официальной критикой Украины как фашистской и реальной российской политикой, которая в некоторых отношениях как раз напоминает 1930-е годы.

Здесь срабатывает некий род исторической эмпатии. В случае Майдана и войны России против Украины, как и в других подобных случаях, история обычно используется как аналогия.  Некоторые проводят сравнение с уничтожением Австрии и Чехословакии нацистской Германией в 1938 и 1939 годах; другие говорят, что подобные исторические аналогии страдают дурновкусием или всегда неточны. Эмпатия историка помогает ему иначе отнестись к этим аналогиям. Совершенно очевидно, что сам Владимир Путин задумывается о 1930-х.  Можно не соглашаться с его трактовками, но нельзя не заметить, как часто он ссылается на этот период в своих речах и интервью. Кроме того, общеизвестно, что Владимир Путин читает определенных толкователей истории. В целом это люди, прославляющие величие поздней Российской империи, или же те, кто в 1920-е и 1930-е годы стремились объяснить ее крушение. Можно было бы пожелать, чтобы Путин читал другие книги; но читать он читает, это вполне ясно. Это означает, что исторические аналогии не навязываются кем-то извне. Исторические аналогии вписаны в саму ситуацию, поскольку находятся в уме человека, принимающего важнейшие решения. Мне лично кажется, что Путин понимает этот период истории лучше своих западных противников.

Историки, которым довелось специализироваться на 1930-х, могут лучше других оценить, как Путин понимает это время; но они могут также почувствовать, куда ведет его трактовка. Когда люди на Западе слышат слова «Мюнхен» или «аншлюс», они обычно припоминают такие общие понятия как Холокост или Вторая мировая война. Это понятно, но непродуктивно. Путин же, похоже, понимает, что уничтожение Австрии и Чехословакии устрашением осенью 1938 и весной 1939 года, как и уничтожение Польши военной силой осенью 1939 года, были прежде всего ударом по идее суверенитета и по европейской системе суверенных государств. Уничтожение Польши было не немецкой, а немецко-советской акцией. Когда Красная Армия вторглась в восточную Польшу в сентябре 1939 года, советская пропаганда главным образом утверждала, что польского государства больше нет, а его меньшинства нуждаются в защите. То же самое заявляет российская пропаганда о событиях в восточной Украине 2014 года. Возможно, это сходство объясняется институциональной памятью.  Но столь же вероятно, что Путин и его окружение, в отличие от почти всех жителей Запада, помнят про успех советской тактики разрушения соседних государств в 1939 и 1940 годах.

Конечно, многое отличается; однако генеральная линия сегодняшней российской политики очень схожа с событиями тех лет. Союз Сталина с Гитлером в 1939 году основывался на весьма конкретном расчете: Германия поможет СССР сокрушить Польшу, а затем вступит в долгую и кровопролитную войну с Британией и Францией. В конце концов Советский Союз выйдет триумфатором, потому что его капиталистические враги обескровят друг друга. В 2014 году, как и в 1939, Москва ищет союзников среди ультраправых. К счастью, сейчас в основных европейских государствах нацисты или фашисты не находятся у власти, как это было в 1930-е годы.  Однако неонацисты и фашисты стали самыми пылкими почитателями и помощниками Путина. После того, как Россия вторглась в украинский Крым, она организовала там фарсовый «референдум», чтобы легитимизировать переход региона в состав России. То же самое сделали советские оккупационные силы в Польше в 1939 году. На этот раз «наблюдателями» на крымском «референдуме» стали западноевропейские неонацисты, фашисты и ультраправые популисты. Иными словами, как Сталин ожидал, что Гитлер поможет ему разрушить отдельные государства, а с ними и саму систему суверенных государств, так Путин заключает союз с европейскими ультраправыми в надежде разрушить украинское государство и Европейский союз. Эта аналогия не усматривается и не навязывается западными наблюдателями; похоже, что она работает в сознании самого Путина. Путин видит исторические возможности, невидимые для его оппонентов; в этом его сила. Но он переоценивает силу идей и пропаганды; в этом его слабость. И Европейский союз, и Украина крепче, чем ему, по-видимому, кажется.

Историкам также легче, чем другим, распознавать ложные идеи. Подобно теоретикам права нацистской Германии, Путин заявляет (и, кажется, сам верит), что суверенитет – это вопрос факта, а не права, а факты создаются силой, а не согласием. Поэтому такое образование, как Европейский союз, в котором государства добровольно ограничивают свой суверенитет, на самом деле не может существовать, или же обречено на «упадок» (используя самый популярный ругательный термин). Следует признать, что Путин добился значительного успеха, апеллируя к мужскому эго многих лидеров стран Европы. Харизмой и деньгами он привлек к себе многих европейских политиков, готовых поддержать его идею возвращения к Европе великих держав. Авторитарные лидеры вроде Орбана в Венгрии подражают Путину и помогают расширить российское влияние в ЕС. Тот факт, что в экономических отношениях между Европой и Россией доминирует торговля нефтью и газом, означает, что в распоряжении Путина мощное лобби. Но есть лоббисты и с другой стороны. Объем торговли Германии с Польшей выше, чем торговли Германии с Россией, так что со временем голос мелких производителей может быть услышан. Польские лидеры понимают историческую политику России, а Польша сейчас один из основных игроков в ЕС. Европейские избиратели мало беспокоятся об Украине, но их может мобилизовать расстрел российскими военными гражданского самолета, полного европейцев.

Но настоящая слабость внешней политики Путина – предположение, что на самом деле Украина не государство. Это предположение глубже, чем политика или пропаганда; это пример эмоции, затмевающей разум. По каким-то причинам, Путин всегда чересчур эмоционально относился к Украине. И именно в Украине раз за разом проявлялась уязвимость Путина. Его вмешательство в ход «Оранжевой революции» 2004-2005 годов привело к обратному результату. Попытка помешать Украине подписать соглашение об ассоциации с Евросоюзом в конце 2013 года тоже привела к обратному результату.  Вторжение в Крым и аннексия Крыма, а также военная интервенция в Луганскую и Донецкую области, представленные в российских СМИ как величайший успех, тоже были провальными. Захват Крыма должен был показать, что украинского государства не существует; на деле же он привел к президентским выборам и формированию нового правительства. Интервенция в Луганскую и Донецкую области должна была дестабилизировать украинское государство; на деле же она привела к очень быстрой реформе украинских спецслужб и украинской армии, то есть к укреплению украинского государства. С конца 2013 года я постоянно говорю, что эта основополагающая ошибка – вера в то, что на самом деле Украины нет – представляет собой величайшую угрозу для самой России. Эта ошибка означает, что любое российское вторжение потерпит неудачу, потому что противодействие будет сильнее, чем ожидается, и значит, будет требовать дальнейшего российского вторжения. Российская эскалация конфликта увеличивает риск для режима Путина, поскольку теперь он обязан победить в войне, которой даже не ожидал, и подвергает риску российское население, поскольку изолирует россиян от остального мира.

Майдан, помимо всего прочего, был демонстрацией жизнеспособности украинской нации. Трудно сказать, в каких еще странах к востоку или западу от Украины люди в 2014 году способны организовать такие невероятно масштабные протесты или рискнуть жизнью за основополагающие ценности гражданских прав и человеческого достоинства. Майдан представлял идею гражданского общества, каким его видели восточноевропейские диссиденты 1970-х и 1980-х: как силы, представляющей общество не в лице правительства, причем цели этой силы не ограничиваются сменой правительства. Гражданское общество предполагает, что политика – это не линия, а треугольник; политика не сводится к взаимоотношениям индивида и режима, а непременно должна включать еще третью сторону: взаимоотношения между людьми, придающие смысл идеям прав и человеческого достоинства. Кроме того, в политике важны не только власть, но и ограничения и предсказуемость: верховенство права, благодаря которому не нужно всякий раз заново определять характер общественных взаимоотношений. В российской пропаганде украинского общества нет, есть только сеть заговоров. Поскольку Украины нет, все происходящее в Украине должно быть результатом зловещих планов, созданных в какой-то иностранной столице. Эта пропаганда говорит об Украине, но прежде всего в ней речь идет о самой России. Майдан был революцией, во многом организованной на русском языке, в русскоговорящем городе, жителями постсоветской страны. Чтобы нынешняя российская система могла выжить, в России такое должно быть немыслимо.

Здесь история преподает нам три урока. Первый: гражданское общество может существовать и существует. Второй: гражданское общество может притесняться и притесняется. Третий: борьба между теми, кто хочет придушить гражданское общество, и теми, кто стремится его воплотить, была и остается центральным элементом истории, на уровне, превосходящем историю отдельных наций. Речь идет о двух разных и взаимоисключающих взглядах на политику и общество. В этом смысле протестующие на Майдане вполне оправданно отождествляли себя с Европой, под которой они понимали мир предсказуемости, закона и прав; в этом смысле, лидеры России по-своему правы, отвергая Европу, поскольку их собственное правление не переживет любого серьезного столкновения с этими идеями или с большим количеством носителей этих идей. В середине находятся сами европейцы, жители стран-членов Евросоюза: история России и Украины должна показать им уязвимость того способа жизни, который многие из них принимают как данность. Европейский союз был разумным и эффективным ответом истории; но это не выход из истории, поскольку такого выхода не существует. Европейский союз не обязательно развалится в результате сегодняшнего кризиса; но он может развалиться. Эта возможность все еще актуальна, а происходящее все еще зависит от самих европейцев. Евросоюз, вместе с Украиной, остается мишенью российской политики, потому что воплощаемые им идеи могут разрушить российский режим. Впрочем, конечно, нет ничего специфически европейского или украинского в идее, что закон лучше деспотической власти, а свободный союз лучше одиночества в страхе. Определить Россию как врага гражданского общества – это политический акт, но этот акт не ставит в истории последнюю точку.

Перевод Алексея Панича

Под редакцией Л. Сумм

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Login

Register | Lost your password?