Памяти Бориса Дубина

Ольга Седакова

Ольга Седакова

Мне трудно говорить о Борисе в третьем лице. Наша долгая дружба — страшно подумать, ей лет 40! — составляет часть моей жизни. Так что с уходом Бориса и моя жизнь переменилась.

Мы познакомились если и не «в начале жизни» — то в начале взрослой жизни, сразу же после окончания Университета. Ничем и ни разу эта дружба не была омрачена. Сказать, что такие отношения — редкость «в наше время» неверно: это редкость в любое время. В наше время (точнее, в наши времена, потому что за эти десятилетия нам пришлось пережить смену нескольких эпох) это, несомненно, стоит дороже: каждому приходилось сталкиваться с выбором того, что твой внутренний суд признает достойной позицией, в резко меняющихся условиях. В ситуации полуподполья поздних советских лет; в смутном оползне «больших перемен»; в ситуации реального, бытового и культурного знакомства с другим миром, современным европейским миром, который все прежние годы был для нас за железным занавесом; в относительно свободной атмосфере 90-ых; во времена ускоряющегося реванша прошлого. Дело было не в том, чтобы «оставаться собой», «сохранить лицо» (эту позицию С.Аверинцев считал исторически ущербной — как и противоположную: быстрый переход к новому конформизму, приспособления к новому «актуальному») — но в том, чтобы действительно участвовать в происходящем, отвечать ему. Все, кому пришлось общаться с Борисом, знают эту его ответственность: твердый и спокойный нонконформизм, взвешенность каждого выбора и высказывания. И — при этом — готовность серьезно отнестись к новому, произвести труд понимания. Без заведомого восторга, без заведомого осуждения. Представляя себе не только отечественное, но и европейское измерение исторического момента.

Я не буду сейчас обозревать его трудов, социологических, переводческих, публицистических. Он принадлежит к младшему поколению тех, кого я назвала бы «святыми просветителями». Старшее поколение этого движения куда многолюднее: в нем имена Лотмана, Аверинцева, Мамардашвили, Гаспарова… и многих, многих еще… В нашем поколении таких имен куда меньше. Просвещение, которому служили эти люди, кто-то назвал культурной контрреволюцией — то есть, это было усилие преодолеть последствия той культурной революции, которая была произведена советской идеологией, воспитанием «нового человека». Это и простое заполнение чудовищных лакун в его гуманитарных представлениях (целые области мысли и творчества были просто изъяты из компетенции «нашего» человека). Но конечно, речь идет о чем-то большем, чем просвещение в этом элементарном, ознакомительном смысле. Это усилие вернуть человеческому сознанию глубину, сложность и простоту того, о чем наша цивилизация думала и думает. Это усилие возрождения человеческого достоинства. Важнейшее место в этом возрожденном достоинстве принадлежит способности общаться с художественным смыслом, с поэзией, которая, как признался Борис в своем выступлении на Гаспаровских чтениях (там мы и встретились последний раз), оставалась для него центром всех интересов.

И напоследок я хотела бы вспомнить свои стихи, которые когда-то на моем вечере читал Борис во французском переводе Филиппа Жакоте (от него я и узнала о существовании этого перевода).

Из «Стел и надписей»:

Надпись

Борис ДубинНина, во сне ли, в уме ли, какой-то старинной дорогой
шли мы однажды, как мне показалось, вдоль многих
белых, сглаженных плит.
— Не Аппиева, так другая, —
ты мне сказала, — это неважно. У их городов
мало ли было дорог,
которые к гробу от гроба
переходили.
— Здравствуй! — слышали мы, —
здравствуй! (мы знаем, это любимое слово прощанья).
Здравствуй! как ясно ты смотришь на милую землю.
Остановись: я гляжу глазами огромней земли.
Только отсутствие смотрит. Только невидимый видит.
Так скорее иди: я обгоняю тебя.

Оригинал: vk.com/olgasedakova

Смотрите также статьи:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Login

Register | Lost your password?