Условия общей еврейско — украинской памяти: потенциал и препятствия

philippe de lara

28.03.2016

Филипп де Лара

Перевод Дианы Добровольской и Людмилы Добровольской

История евреев в Украине является основной жертвой запрета истории Украины во времена Советского Союза. Легенды и стереотипы об украинском антисемитизме являются мучительными темами, вероятно, такими же болезненными, как и отрицание Голодомора. И все же, на протяжении столетий отношения между евреями и украинцами были как вчера, так и сегодня, ключевым параметром национального нарратива,  и я осмелюсь сказать, европейского нарратива. Важно для создания общей истории за пределами обособленных воспоминаний освободить историю геноцидов двадцатого столетия от предрассудков и легенд.

Большинство носителей языка идиш проживали на территории, принадлежащей Украине сегодня. Этот мир был разрушен. Он обречен на забвение? И украинцы обречены быть виновными в преступлении и в этом забвении, как будто именно они ответственны за преступления, а не нацисты, также как и ответственность за забвение лежит на них, а не на советском государстве?

Это приводит к колоссальной несправедливости, но существует также реальное осложнение: тот факт, что преступление совершалось по большей части на территории Украины, так сказать, внутри самого украинского общества, а не под покровом тайны в Польше, в учреждениях для уничтожения, вдали от мест, где жили жертвы. Все это представляет украинский Холокост как драму, абсолютно беспрецедентную. Образ уголовника, коллаборациониста, наблюдателя и Праведника обретают небывалую яркость, они, можно сказать, умножаются на чрезвычайную жестокость ситуации. Ничего и близко нет похожего на то, что испытали французы, голландцы и даже поляки. Эта история настолько обжигающая, что невозможно прикоснуться к ней, чтобы не испытать боль, это также история, которая подвергалась цензуре в советское время и именно в Украине наиболее тщательно, чем где-либо ещё в советской империи. Цензуре даже более катастрофической, поскольку место преступления создает особую ответственность, вину, вопросы, также как и исключительные героические обязательства и тяжелые травмы, несоизмеримые с тем, что происходило в странах, где Окончательное Решение вопроса состояло в преследованиях, депортациях, а убийства только маячили вдалеке.

Бремя присутствия непосредственно на месте преступления и бремя забытой истории оба названных фактора являются препятствиями к общей памяти, к совместному нарративу. Коллективная память украинцев должна предстать перед фактом прямого присутствия, со всеми последствиями, связанными с вопросом вовлеченности, если не сказать соучастия, а также с его героизмом. В пароксизмальных ситуациях, а таковыми были нацистская оккупация и Холокост в Украине, обстоятельства обычной жизни, общепринятой благопристойности не только искажаются, но и уничтожаются. Две (и даже три на западе) оккупации сделали банальным насилие и нарушили моральные устои до такой степени, что никто просто так и не сможет осмыслить. Пароксизм состоит в том факте, что наименьшее проявление милосердия – это риск жизни и смерти, а наименьшее проявление равнодушия – презрение или, по крайней мере, то, что может иметь летальные последствия. Нацистский моральный развал в обществе произошел в Украине после советского морального распада: после мира подозрений, где каждого заставляют доносить на другого. Наименьший компромисс – поступить на работу в полицию, чтобы избежать депортации для работы в Германии — может привести вас к самому ужасному уголовному сообщничеству. Страхом предопределены все реакции людей относительно преследования евреев. Вы можете это увидеть в романе Ааро́на А́ппельфельда «Спальня Марианны» (2006). Это история о еврейском ребенке, которого прячет проститутка во время оккупации в Галиции.

Мальчика прячут, потому что любой может выдать его. В каждом присутствует страх по отношению к евреям: он есть у Марианны, преданной мальчику, у консьержа, безжалостного антисемитского информатора, у Виктории, разрываемой между христианским милосердием и страхом.

 У украинцев уже был этот ужасный опыт унижения из-за массового убийства. Голодомор был не только чудовищной резнёй, это было тяжким испытанием людей путем их обесчеловечивания. Голод сводит с ума, делает тело обезображенным, толкает на бесчеловечные поступки. Люди должны были пережить не только массовые смерти, но также и унижение голодом. Эта пароксизмальная банализация смерти и зла не имеет ничего общего с банальностью зла как такового. Все это очень больно признавать, и мы должны с пониманием относиться к своеобразной «реакциям ухода» в Украине (также, как и в Польше), даже если эти реакции стоит критиковать и преодолевать. Что же касается гражданской войны в Галиции и Волыни в 1943-44 годах, ни раскаяние, ни требования поголовной невиновности не поддерживаются. Это не только ложь, но и невыносимая ложь.

Такая ноша, такая ответственность, такой опыт украинцев тяжело понять с точки зрения западных наблюдателей. Невозможно проигнорировать его, не обратив внимания, или обойдя неловкой тишиной.  У украинцев есть долг памяти и нарратив, от которого они не могут сбежать. Но несправедливо просить одних украинцев как нацию, так сказать, самих выполнять эту работу. Невежество и мифы, окружающие Холокост в Украине – и таким образом, память и наследие Холокоста как такового, – требуют коррекции, в физическом и моральном смысле, а не юридической коррекции, и не раскаяния только на словах. Это требование в коррекции адресовано каждому, включая евреев, хотя с первого взгляда это может показаться возмутительным.

С тех пор как Украина обрела независимость, у украинцев было время встретиться с историей. Советское наследие принесло запрещенную историю, а также «конкуренцию» жертв. Последний факт является действительно отравляющим в своей советской личине двойного сокрытия Голодомора и Холокоста. Это подобно релятивистским пост-колониальным обвинениям всех белых людей.

Когда я впервые прибыл в Украину, я, благодаря своему другу Валентину Омельянчуку, встретился с Семёном Глузманом. Глузман, сейчас президент Ассоциации психиатров Украины, был представителем более молодого поколения диссидентов в советскую эру: в семидесятые годы его, как молодого терапевта, осудили и отправили в Гулаг, потому что он отказался поддержать психиатрическое заключение диссидентов. Это была моя первая встреча с украинским евреем. Наивно и смело я задал ему свой следующий вопрос: «Что вы думаете об антисемитизме среди украинских националистов, особенно членов УПА во время войны и после неё?» Он ответил: «Я думаю, что без заключенных из УПА я был бы мертв». Гулаг был тяжелым испытанием для политических заключенных, потому что они страдали от угроз и насилия со стороны обычных уголовников, и многие не смогли выжить. Глузман оказался с более старшими по возрасту украинскими осужденными, солдатами из УПА, осужденными в годы после войны. Они взяли Глузмана под свою защиту и спасли его. Солидарность среди украинцев широко известна. Но как же понять ответ Глузмана. Достаточно ли благожелательной солидарности старых бандеровцев и молодого еврея для того, чтобы стереть всё, что я знал об украинских нацистских коллаборационистах, их антисемитизме, и антисемитизме – таком же яростном, как их ненависть к полякам?

Существует два способа стереть историю, манипулировать коллективной памятью. Отрицание является самым очевидным способом, но не всегда самым ужасающим. Существует также способ, который бы я назвал разрушением истории через легенды и стереотипы. Легенды и стереотипы присущи коллективной памяти, но они становятся разрушительными только при определенных условиях. Это случается, когда они достигают глобального уровня, таким образом, что некоторые факты упомянуты, но всегда в перекрученном и частичном виде, с тем эффектом, что канва и цепь событий или обстоятельств нарушена. Вот, что и случилось с историей погромов в 1917-1920 годах в Украине: вы можете достаточно много знать по поводу этих погромов, но знаете ли вы много о преступниках: Белой армии, Красной Армии, Украинской армии, вооруженных бандах, возглавляемых «гетьманами», которые не признавали власть республики, шайках, ослепленных слухами о том, что евреи – это большевики, махновских анархистах?  Вопрос даже не в цифрах: многие люди сменили свою политическую принадлежность, многие не по своей воле были вовлечены в убийства и пассивное соучастие. Этот взрыв антисемитского насилия не поддавался логике. Сто тысяч людей было убито во время хаоса происшедших войн (гражданская война, война за независимость, грабежи), к которым евреи имели малое отношение как таковые. Деникин сам смотрел в отчаянии на своих солдат, занимавшихся мародерством и убивавших евреев, вместо того, чтобы сражаться с красными.

Та же самая ситуация складывалась с коллаборационизмом и укрывательством евреев во время нацистской оккупации. Даже самые лучшие историки в Украине не уверены, сколько было праведников, сколько коллаборационистов, преступников, сторонних наблюдателей?

В этих вопросах, так же, как и в некоторых других, история спотыкается о то, что я бы назвал дезориентацией. Есть условия неопределенности, свыше которых, между ложью и невежеством, никто не может быть уверенным ни в чём, когда даже самые достоверные предположения могут быть неверными или заведомо ложными. Не существует базовых фактов – например, Цезарь не переходил Рубикон – на что можно положиться для того, чтобы проверять дальнейшие факты, интерпретировать их, так как самые правдивые события могут оказаться легендами: в этом вопросе самым укоренившимся является, конечно же, вера в то, что Семён Петлюра – главный виновник погромов в 1919, в то врем, как он был среди лидеров республики, одним из наиболее склонных к дружбе и союзу между евреями и украинцами, и этот союз представлялся ему  как главная гарантия новой гражданской нации, которую он строил, нации, состоящей из нескольких национальностей, и, при этом, всех национальностей — из четырёх основных, согласно конституции (украинцев, евреев, русских и поляков) и других народов (греков, чехов, венгров и так далее), на опциональных условиях, — имеющих право на равенство и автономию,

Не многие нарративы настолько овеяны фальшивыми, непроверенными или ещё того хуже, искаженными мифами и легендами. Даже если самые достоверные факты могут оказаться лживыми, как мы можем реагировать на то, что мы читаем, учим? Картезианское сомнение не работает. Если мы не можем быть уверенными в том, перешел ли Цезарь Рубикон, мы не можем быть уверены в чем-либо другом —  касательно гражданской войны и конца Римской республики, мы не можем принимать на веру рассказ Светония, или даже материальные источники, которые могли быть подделаны. Отвергая любую информацию, вы выплескиваете вместе с водой ребёнка, и любая мысль, любая установка фактов становится невозможной:

“…” Wittgenstein UG 341.

Работа ли это ученых и свидетелей – заполнить пропуски, склеить нарратив, чтобы сделать его сбалансированным? Справедливым? Полным? Я бы скорее сказал глобальным, «общей картиной», в соответствии с английским выражением. Моя цель – лучше понять  эту затруднительную ситуацию, где сомнения и вопросы появляются  из их же собственных основных положений, и также восстановить эти основы, очистить пространство от легенд и стереотипов, чтобы определить украино-еврейский вопрос.

Оригинал: «Культура примирення: нова історична свідомість в Україні» — Одеса: Фенікс, 2015. — 274 с.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Login

Register | Lost your password?